Неточные совпадения
Пришел срок присылки
денег из деревни: Обломов отдал ей все. Она
выкупила жемчуг и заплатила проценты
за фермуар, серебро и мех, и опять готовила ему спаржу, рябчики, и только для виду пила с ним кофе. Жемчуг опять поступил на свое место.
— А на эти
деньги он бы накупил скота или землицу
купил бы
за бесценок и мужикам роздал бы внаймы, — с улыбкой докончил Левин, очевидно не раз уже сталкивавшийся с подобными расчетами. — И он составит себе состояние. А вы и я — только дай Бог нам свое удержать и детям оставить.
Пока Ермолай ходил
за «простым» человеком, мне пришло в голову: не лучше ли мне самому съездить в Тулу? Во-первых, я, наученный опытом, плохо надеялся на Ермолая; я послал его однажды в город
за покупками, он обещался исполнить все мои поручения в течение одного дня — и пропадал целую неделю, пропил все
деньги и вернулся пеший, — а поехал на беговых дрожках. Во-вторых, у меня был в Туле барышник знакомый; я мог
купить у него лошадь на место охромевшего коренника.
Он бы легко мог на
деньги, вырученные им
за проданную дичь,
купить себе патронташ и суму, но ни разу даже не подумал о подобной покупке и продолжал заряжать свое ружье по-прежнему, возбуждая изумление зрителей искусством, с каким он избегал опасности просыпать или смешать дробь и порох.
— Это — для гимназиста, милый мой. Он берет время как мерило оплаты труда — так? Но вот я третий год собираю материалы о музыкантах XVIII века, а столяр, при помощи машины, сделал
за эти годы шестнадцать тысяч стульев. Столяр — богат, даже если ему пришлось по гривеннику со стула, а — я? А я — нищеброд, рецензийки для газет пишу. Надо
за границу ехать —
денег нет. Даже книг
купить — не могу… Так-то, милый мой…
— На Урале группочка парнишек эксы устраивала и после удачного поручили одному из своих товарищей передать
деньги, несколько десятков тысяч, в Уфу, не то — серым, не то — седым, так называли они эсеров и эсдеков. А у парня — сапоги развалились, он взял из тысяч три целковых и
купил сапоги. Передал
деньги по адресу, сообщив, что три рубля — присвоил, вернулся к своим, а они его
за присвоение трешницы расстреляли. Дико? Правильно! Отличные ребята. Понимали, что революция — дело честное.
Думать в этом направлении пришлось недолго. Очень легко явилась простая мысль, что в мире купли-продажи только
деньги, большие
деньги, могут обеспечить свободу, только они позволят отойти в сторону из стада людей, каждый из которых бешено стремится к независимости
за счет других.
Стародум. Они в руках государя. Как скоро все видят, что без благонравия никто не может выйти в люди; что ни подлой выслугой и ни
за какие
деньги нельзя
купить того, чем награждается заслуга; что люди выбираются для мест, а не места похищаются людьми, — тогда всякий находит свою выгоду быть благонравным и всякий хорош становится.
Каких бы, кажется,
денег должно стоить это? а мы,
за пять,
за шесть долларов,
покупали целые связки таких орехов, как баранки.
— Землю, по-моему, — сказал он, — нельзя ни продавать ни
покупать, потому что если можно продавать ее, то те, у кого есть
деньги, скупят ее всю и тогда будут брать с тех, у кого нет земли, что хотят,
за право пользоваться землею. Будут брать
деньги за то, чтобы стоять на земле, — прибавил он, пользуясь аргументом Спенсера.
«Слезами и сердцем, а не пером благодарю вас, милый, милый брат, — получил он ответ с той стороны, — не мне награждать
за это: небо наградит
за меня! Моя благодарность — пожатие руки и долгий, долгий взгляд признательности! Как обрадовался вашим подаркам бедный изгнанник! он все „смеется“ с радости и оделся в обновки. А из
денег сейчас же заплатил
за три месяца долгу хозяйке и отдал
за месяц вперед. И только на три рубля осмелился
купить сигар, которыми не лакомился давно, а это — его страсть…»
По дороге я спросил гольда, что он думает делать с женьшенем. Дерсу сказал, что он хочет его продать и на вырученные
деньги купить патронов. Тогда я решил
купить у него женьшень и дать ему
денег больше, чем дали бы китайцы. Я высказал ему свои соображения, но результат получился совсем неожиданный. Дерсу тотчас полез
за пазуху и, подавая мне корень, сказал, что отдает его даром. Я отказался, но он начал настаивать. Мой отказ и удивил и обидел его.
На свои
деньги он не
покупал ничего подобного; «не имею права тратить
деньги на прихоть, без которой могу обойтись», — а ведь он воспитан был на роскошном столе и имел тонкий вкус, как видно было по его замечаниям о блюдах; когда он обедал у кого-нибудь
за чужим столом, он ел с удовольствием многие из блюд, от которых отказывал себе в своем столе, других не ел и
за чужим столом.
На торгу купец узнал, что в городе мало масла и каждый день ждут нового привоза. Купец пошел на пристань и стал высматривать корабли. При нем пришел корабль с маслом. Купец прежде всех вошел на корабль, отыскал хозяина,
купил все масло и дал задаток. Потом купец побежал в город, перепродал масло и
за свои хлопоты заработал
денег в 10 раз больше против мужика и принес товарищам.
А масленник сказал: «Это неправда. Мясник пришел ко мне
покупать масло. Когда я налил ему полный кувшин, он просил меня разменять ему золотой. Я достал
деньги и положил их на лавку, а он взял их и хотел бежать. Я поймал его
за руку и привел сюда».
Когда эти ушли, вошли мясник и масленник. Мясник был весь в крови, а масленник в масле. Мясник держал в руке
деньги, масленник — руку мясника. Мясник сказал: «Я
купил у этого человека масло и вынул кошелек, чтобы расплатиться, а он схватил меня
за руку и хотел отнять
деньги. Так мы и пришли к тебе, — я держу в руке кошелек, а он держит меня
за руку. Но
деньги мои, а он — вор».
Я Максима — по лбу, я Варвару —
за косу, а он мне разумно говорит: «Боем дела не исправишь!» И она тоже: «Вы, говорит, сначала подумали бы, что делать, а драться — после!» Спрашиваю его: «Деньги-то у тебя есть?» — «Были, говорит, да я на них Варе кольцо
купил».
— Даст ему дед пятишницу, он на три рубля
купит, а на десять украдет, — невесело говорила она. — Любит воровать, баловник! Раз попробовал, — ладно вышло, а дома посмеялись, похвалили
за удачу, он и взял воровство в обычай. А дедушка смолоду бедности-горя до́сыта отведал — под старость жаден стал, ему
деньги дороже детей кровных, он рад даровщине! А Михайло с Яковом…
Он никогда не думал о том, что глаза могут ему изменить и
купить их нельзя будет уже ни
за какие
деньги.
Я и теперь тебя
за деньги приехал всего
купить, ты не смотри, что я в таких сапогах вошел, у меня
денег, брат, много, всего тебя и со всем твоим живьем
куплю… захочу, всех вас
куплю!
Зато другому слуху он невольно верил и боялся его до кошмара: он слышал
за верное, что Настасья Филипповна будто бы в высшей степени знает, что Ганя женится только на
деньгах, что у Гани душа черная, алчная, нетерпеливая, завистливая и необъятно, непропорционально ни с чем самолюбивая; что Ганя хотя и действительно страстно добивался победы над Настасьей Филипповной прежде, но когда оба друга решились эксплуатировать эту страсть, начинавшуюся с обеих сторон, в свою пользу, и
купить Ганю продажей ему Настасьи Филипповны в законные жены, то он возненавидел ее как свой кошмар.
Наконец, в русскую крепостниковую голову П. зашла фантазия, что идиота можно научить уму в Швейцарии, — фантазия, впрочем, логическая: тунеядец и проприетер, естественно, мог вообразить, что
за деньги даже и ум на рынке можно
купить, тем более в Швейцарии.
— Угодно пятьдесят рублев
за вашу мантилью! — протянул он вдруг
деньги девушке. Покамест та успела изумиться, пока еще собиралась понять, он уже всунул ей в руку пятидесятирублевую, снял мантилью с платком и накинул всё на плечи и на голову Настасье Филипповне. Слишком великолепный наряд ее бросался в глаза, остановил бы внимание в вагоне, и потом только поняла девушка, для чего у нее
купили, с таким для нее барышом, ее старую, ничего не стоившую рухлядь.
Многого, что делается в доме, Галактион, конечно, не знал. Оставшись без
денег, Серафима начала закладывать и продавать разные золотые безделушки, потом столовое серебро, платье и даже белье. Уследить
за ней было очень трудно. Харитина нарочно
покупала сама проклятую мадеру и ставила ее в буфет, но Серафима не прикасалась к ней.
— И своей фальшивой и привозные. Как-то наезжал ко мне по зиме один такой-то хахаль, предлагал
купить по триста рублей тысячу. «У вас, говорит, уйдут в степь
за настоящие»… Ну, я его, конечно, прогнал. Ступай, говорю, к степнякам, а мы этим самым товаром не торгуем… Есть, конечно, и из мучников всякие. А только
деньги дело наживное: как пришли так и ушли. Чего же это мы с тобой в сухую-то тары-бары разводим? Пьешь чай-то?
— Себе я возьму этот лист. Каждый из вас от меня получит
за наличные
деньги товару, на сколько кто подписался. Только, чур, уговор — чтоб завтра же
деньги были у меня в кармане. Пущай Орошин хоть сейчас едет к Меркулову с Веденеевым — ни с чем поворотит оглобли… Я уж
купил караван… Извольте рассматривать… Только, господа,
деньги беспременно завтра сполна, — сказал Марко Данилыч, когда рыбники рассмотрели документ. — Кто опоздает, пеняй на себя — фунта тот не получит. Согласны?
Выкупил ли Махмет Субханкулов его
за деньги, или подпоил хана вишневою наливкой, на славу приготовляемою Дарьей Сергевной, про то они только оба знали; известно было лишь то, что Мокей Данилыч со Страстной недели жил в Оренбурге в доме Субханкулова, выжидавшего обещанных ему
денег.
— Так уж, пожалуйста. Я вполне надеюсь, — сказал отец Прохор. — А у Сивковых как будет вам угодно — к батюшке ли напишите, чтобы кто-нибудь приезжал
за вами, или одни поезжайте. Сивковы дадут старушку проводить — сродница ихняя живет у них в доме, добрая, угодливая, Акулиной Егоровной зовут. Дорожное дело знакомо ей — всю, почитай, Россию не раз изъездила из конца в конец по богомольям. У Сивковых и к дороге сготовитесь, надо ведь вам белья, платья
купить. Деньги-то у вас есть на покупку и на дорогу?
— Эх, горе-то какое! — вздохнул Сидорка. — Ну ин вот что: сапоги-то, что я в Казани
купил, три целкача дал, вовсе не хожены. Возьми ты их
за пачпорт, а
деньги, ну их к бесу — пропадай они совсем, подавись ими кровопийца окаянный, чтоб ему ни дна, ни покрышки.
В Москве у матушки был свой крепостной фактотум, крестьянин Силантий Стрелков, который заведовал всеми ее делами: наблюдал
за крестьянами и дворовыми, ходившими по оброку, взыскивал с них дани, ходил по присутственным местам
за справками, вносил
деньги в опекунский совет,
покупал для деревни провизию и проч.
— Пей водку. Сам я не пью, а для пьяниц — держу. И
за водку
деньги плачу. Ты от откупщика даром ее получаешь, а я
покупаю. Дворянин я — оттого и веду себя благородно. А если бы я приказной строкой был, может быть, и я водку бы жрал да по кабакам бы христарадничал.
А то, что он
покупал меня
за деньги, — разве это простительно?
— Нет, странная ты девушка, право, странная. От гостей ты всегда имеешь больше, чем мы все. Дура, чем копить
деньги, на что ты их тратишь? Духи
покупаешь по семи рублей
за склянку. Кому это нужно? Вот теперь набрала на пятнадцать рублей шелку. Это ведь ты Сеньке своему?
— Вот, Авдотьюшка, пятый год ты, родная моя, замужем, а деток Бог тебе не дает… Не взять ли дочку приемную, богоданную? Господь не оставит тебя
за добро и в сей жизни и в будущей… Знаю, что достатки ваши не широкие, да ведь не объест же вас девочка… А может статься,
выкупят ее у тебя родители, — люди они хорошие, богатые,
деньги большие дадут, тогда вы и справитесь… Право, Авдотьюшка, сотвори-ка доброе дело, возьми в дочки младенца Фленушку.
— Да-с. Вот хоша тетенька ваша и осуждает нас
за нашу торговлю, а ихняя-то коммерция, видно, посходней нашей будет, — с усмешкой сказал Феклист Митрич. — По чести вам доложить, четвертый год сбираюсь крышу на доме перекрыть, да не могу с
деньгами сколотиться, а они целыми улицами дома
покупают. Ой, куда много
денег по скитам-то лежит, а у вашей тетеньки больше всех!
— И подати платят
за них, и сыновей от солдатчины
выкупают, и
деньгами ссужают, и всем… Вот отчего деревенские к старой вере привержены… Не было б им от скитов выгоды, давно бы все до единого в никонианство своротили… Какая тут вера?.. Не о душе, об мошне своей радеют… Слабы ноне люди пошли, нет поборников, нет подвижников!.. Забыв Бога, златому тельцу поклоняются!.. Горькие времена, сударыня, горькие!..
— Мало ль на что, — отвечал Стуколов. — Шурфы бить, то есть пробы в земле делать, землю
купить, коли помещичья, а если казенная, в Питере хлопотать, чтобы прииск
за нами записали… Да и потом, мало ль на что
денег потребуется. Золото даром не дается… Зарой в землю
деньги, она и станет тебе оплачивать.
— Получай — вот тебе тысяча двести, — сказал Патап Максимыч, подвигая к сестре
деньги. —
За Настю только хорошенько молитесь… Это вам от нее, голубушки… Молитесь же!.. Да скорей
покупай; места-те, знаю их, хорошие места, земли довольно. А строиться зачнешь — молви. Плотникам я же, ради Настасьи, заплачу… Только старый уговор не забудь: ни единому человеку не смей говорить, что
деньги от меня получаешь.
Почесал иной мужик-сирота затылок, а бабы скорчили губы, ровно уксусу хлебнули. Сулили по рублю
деньгами — кто чаял шубенку починить, кто соли
купить, а кто думал и о чаре зелена вина. А все-таки надо было еще раз земной поклон матушке Манефе отдать
за ее великие милости…
И вот тогда-то я напечатал письмо в газетах, где высказывал мысль — как хорошо было бы приобресть виллу (тогда ее можно было бы
купить тысяч
за 30–35 на русские
деньги) для писательского дома.
Крыштанович уверенным шагом повел меня мимо прежней нашей квартиры. Мы прошли мимо старой «фигуры» на шоссе и пошли прямо. В какой-то маленькой лавочке Крыштанович
купил две булки и кусок колбасы. Уверенность, с какой он делал эту покупку и расплачивался
за нее серебряными
деньгами, тоже импонировала мне: у меня только раз в жизни было пятнадцать копеек, и когда я шел с ними по улице, то мне казалось, что все знают об этой огромной сумме и кто-нибудь непременно затевает меня ограбить…
В то время в выздоравливавшем князе действительно, говорят, обнаружилась склонность тратить и чуть не бросать свои
деньги на ветер:
за границей он стал
покупать совершенно ненужные, но ценные вещи, картины, вазы; дарить и жертвовать на Бог знает что большими кушами, даже на разные тамошние учреждения; у одного русского светского мота чуть не
купил за огромную сумму, заглазно, разоренное и обремененное тяжбами имение; наконец, действительно будто бы начал мечтать о браке.
Мать, в свою очередь, пересказывала моему отцу речи Александры Ивановны, состоявшие в том, что Прасковью Ивановну
за богатство все уважают, что даже всякий новый губернатор приезжает с ней знакомиться; что сама Прасковья Ивановна никого не уважает и не любит; что она своими гостями или забавляется, или ругает их в глаза; что она для своего покоя и удовольствия не входит ни в какие хозяйственные дела, ни в свои, ни в крестьянские, а все предоставила своему поверенному Михайлушке, который от крестьян пользуется и наживает большие
деньги, а дворню и лакейство до того избаловал, что вот как они и с нами, будущими наследниками, поступили; что Прасковья Ивановна большая странница, терпеть не может попов и монахов, и нищим никому копеечки не подаст; молится богу по капризу, когда ей захочется, — а не захочется, то и середи обедни из церкви уйдет; что священника и причет содержит она очень богато, а никого из них к себе в дом не пускает, кроме попа с крестом, и то в самые большие праздники; что первое ее удовольствие летом — сад,
за которым она ходит, как садовник, а зимою любит она петь песни, слушать, как их поют, читать книжки или играть в карты; что Прасковья Ивановна ее, сироту, не любит, никогда не ласкает и
денег не дает ни копейки, хотя позволяет выписывать из города или
покупать у разносчиков все, что Александре Ивановне вздумается; что сколько ни просили ее посторонние почтенные люди, чтоб она своей внучке-сиротке что-нибудь при жизни назначила, для того чтоб она могла жениха найти, Прасковья Ивановна и слышать не хотела и отвечала, что Багровы родную племянницу не бросят без куска хлеба и что лучше век оставаться в девках, чем навязать себе на шею мужа, который из
денег женился бы на ней, на рябой кукушке, да после и вымещал бы ей
за то.
Десять рублей — это была огромная, сказочная сумма. Таких больших
денег Александров никогда еще не держал в своих руках, и он с ними распорядился чрезвычайно быстро:
за шесть рублей он
купил маме шевровые ботинки, о которых она, отказывавшая себе во всем, частенько мечтала как о невозможном чуде. Он взял для нее самый маленький дамский размер, и то потом старушке пришлось самой сходить в магазин переменить купленные ботинки на недомерок. Ноги ее были чрезвычайно малы.
— Пятнадцать! — закричал Костяков, всплеснув руками, — вот мошенники! анафемы! ездят сюда надувать нас, обирать
деньги. Дармоеды проклятые! Не ездите, Александр Федорыч, плюньте! Добро бы вещь какая-нибудь: взял бы домой, на стол поставил или съел; а то послушал только, да и на: плати пятнадцать рублев!
За пятнадцать рублев можно жеребенка
купить.
«
Деньги, — рассуждал, конечно, сам с собою, еще на гимназической скамейке Николай Леопольдович, сила.
За деньги я
куплю себе все: уважение, славу, почет… Звон презренного металла это благовест на колокольне современного храма золотого тельца», — повторял он с восторгом где-то слышанную им фразу.
За последнее время князь и она даже задумали женить сына на дочери одного железнодорожного и банкового скороспело-сановного туза — некрасивой, уже немолодой девушке, разборчивой невесте, которая оказалась не прочь
за миллион чистыми
деньгами купить себе в мужья русского князя и княжеским титулом прикрыть свое происхождение из города Шклова.
Маланья, не получившая от родителя ни копейки из
денег, данных ему Ченцовым, и даже прибитая отцом, задумала
за все это отомстить Аксинье и барину, ради чего она набрала целое лукошко красной морошки и отправилась продавать ее в Синьково, и так как Екатерина Петровна, мелочно-скупая, подобно покойному Петру Григорьичу, в хозяйстве, имела обыкновение сама
покупать у приходящих крестьянок ягоды, то Маланья, вероятно, слышавшая об этом, смело и нагло вошла в девичью и потребовала, чтобы к ней вызвали барыню.
Сконфуженный такой неожиданностью Аракчеев пожертвовал эти
деньги на екатерининский институт, а чтобы выйти из затруднительного положения, предложил через министра двора
купить за 50 000 фарфоровый сервиз, подаренный ему императором Наполеоном I, мотивируя свое предложение тем, что сервиз с императорским гербом неприлично иметь в частных руках.
Затем провез его к портному, платья ему
купил полный комплект, нанял ему квартиру через два дома от редакции, подписал обязательство платить
за его помещение и, вернувшись с ним к себе домой, выдал ему две книжки для забора товара в мясной и в колониальных лавках, условившись с ним таким образом, что половина заработанных им
денег будет идти в погашение этого забора, а остальная половина будет выдаваться ему на руки.